Эх, а у меня уже рассказик готов

Сон не шёл. Он лежал, вглядываясь в потолок, где тени от фар проезжающих машин скользили, как призрачные рыбы в аквариуме. А потом вдруг — не плавно, а рывком, как переключение кадра в старом кино — он уже сидел в машине. Не своей. Старый седан, пахнущий кожей, сигаретным дымом и чем-то сладковатым, чужим. За рулём — она. Та самая, из тех фильмов, что он смотрел когда-то давно, в другом времени, с другим ощущением жизни. Её профиль узнаваем даже в полумраке салона, освещённого лишь мерцанием приборной панели и редкими фонарями за окном. Волосы цвета тёмного мёда, губы, накрашенные так, будто она только что откусила вишню. Она молча смотрела на дорогу, бесконечную ленту асфальта, уходящую в чёрную пустоту. «Куда едем?» — хотел спросить он, но голос не слушался. Вместо этого он почувствовал во рту рассыпчато-влажное тесто, сладковатую кислинку. Яблочный пирог. Тёплый, будто только из печи. Он не помнил, чтобы брал его, но кусок был у него в руке, и он машинально откусил ещё. Крошки осыпались на тёмные брюки. Она повернула голову. Глаза — большие, чуть навыкате, как на экране, но сейчас в них не было ни страсти, ни игры. Только усталость. Глубокая, бездонная, как эта ночь за окном. «Вкусно?» — спросила она голосом, в котором не было ни капли того хриплого придыхания с экрана. Голос был обычным, плоским, как стук дождя по крыше. Он кивнул, не в силах проглотить ком пирога, внезапно ставший сухим. Потребность стала физической, неотложной. «Мне… нужно в туалет», — выдавил он. Она лишь махнула рукой куда-то назад, не отрывая взгляда от дороги. Машина не остановилась. Он выбрался с трудом, шатаясь, будто палуба корабля ушла из-под ног. Оказался не на обочине, а в знакомом коридоре своей же квартиры. Свет в ванной горел ярко, резал глаза. Звук льющейся воды казался оглушительно громким в этой внезапной, болезненной ясности. Он умылся, ледяная вода обожгла кожу, но ощущение сюрреализма не рассеялось. Вышел — и снова рывок. Теперь он сидел на краю своего же дивана в гостиной. Перед ним — огромный экран старого телевизора. Он был включен. Но вместо изображения — лишь мерцающий, шипящий «снег». Чёрно-белые точки метались в безумном танце, заполняя всю комнату нервирующим, монотонным шумом. Этот шум проникал в кости, в виски, сливался с гулом в собственной голове. Он уставился в этот хаос, пытаясь разглядеть в нём хоть какой-то смысл, хоть тень знакомого лица или пейзажа. Но был только шум. Пустота, замаскированная под движение. За спиной послышался лёгкий шорох. Он обернулся. Дверь в прихожую была приоткрыта, и в щели мелькнул знакомый силуэт, тёмные волосы. Она? Как она здесь? Машина же… Он вскочил, сердце колотилось где-то в горле. Подбежал к двери, распахнул её. Коридор был пуст. Только сквозняк колыхнул занавеску на кухне. Тишина. Гул телевизора стих. Он стоял посреди гостиной, ощущая липкую сладость яблочного пирога на губах и крошки, застрявшие между пальцев. За окном начинал светлеть — грязно-серый, безрадостный рассвет большого города. Машины где-то далеко. Любимая актриса растворилась, как сон. Остались только пустой экран телевизора, отражающий его собственное бледное, невыспавшееся лицо, и странный, сладковато-прокисший привкус во рту, который не хотел исчезать. Он потушил свет и поплёлся обратно к кровати. Сон, наверное, всё равно не придёт. Но лежать в тишине, слушая, как город медленно просыпается за окном, было уже не так страшно, как танцевать с призраками в шипящей пустоте экрана. Хотя крошки пирога на простыне напоминали: грань между здесь и там тоньше, чем кажется.

🤝